Московский Международный Кинофестиваль

Манеж on-line


25 июня 2008 // 13:16

#5_2008


#5_2008



 




Однажды в провинции / Odnazhdi v provincii

 

 

Конкурс

 

Реж. Катя Шагалова, 112'

 

 

 Однажды в провинции

 

 

В маленький городок навестить сестру Веру приезжает девушка Настя, более известная в народе как Люба из сериала «Братва». С корабля героиня тут же попадает на бал – на очередной акт «маленьких трагедий» агонизирующей провинциальной жизни. Здесь все поголовно спят с чужими женами, потому что фатально и непоправимо женаты не на тех женщинах. Все всё про всех, конечно, знают – мгновения страсти здесь переживаются либо за сараем, либо в общей душевой, так что особо не скроешься, – но все предпочитают помалкивать по этому поводу.

 

 

Общество местных мушкетеров возглавляет страдающий Д'Артаньян – муж Веры, который тихо презирает свою жену с коровьими глазами и громко ненавидит ее сестру за причиненную много лет назад по глупости обиду. Душевное страдание он по стародавней русской традиции валит на черепно-мозговую травму и по другой, не менее древней традиции ищет утешения за тем самым сараем в объятиях душевной участковой. Сказать честно, появление девушки из «большого города» не то чтобы становится катализатором внезапного разгорания огня в этом очаге адюльтеров, но Настя, как всякий новый винтик в заржавевшем механизме, неизбежно вызывает в системе много скрежета, скрипа и визга.

 

 

Вынесенное в название слово «провинция» вроде бы подразумевает конфликт на уровне извечного противостояния города и деревни. Впрочем, силы в данном случае до смешного неравны. На стороне провинции – убедительно размазанная по экрану слякоть, то и дело норовящая заляпать кому-нибудь ботинки или дорогие по местным меркам сапоги, нерушимая традиция распивать на кухне водку без закуски и длинные общие планы с уходящей в бесконечность разбитой колеей. На стороне города одна лишь Настя. И все, что она может противопоставить всему вышеописанному, так это тоскливое недоумение и решительное неприятие теории про «бьет – значит любит», которую практикует ее контуженый зять.

 

 

Главный драматургический прием здесь – неповторимая цепь нелепых случайностей, из которых формируется вся жизнь. Настин проступок, заявленный в прошлом, становится отправной точкой для дальнейших, столь же нелепых мини-трагедий. Нелепые трагедии – самые страшные, но и они, судя по всему, честнее, чем совсем неслучайный моральный выбор, если его приходится делать не тому человеку. Единственный выбор, сделанный тут обдуманно и добровольно, ведет лишь к тому, что «тварь дрожащая» на глазах превращается в тварь обычную. Собственно, другого изначально не дано в этом сумрачном провинциальном болоте, где редкие пятна цвета – кровоподтеки на лице избитой ногами женщины и красная кепочка местного бомжа.

 

Ольга Артемьева

 




Парк Шанхай / Park Shanghai

 

 

Перспективы

 

Реж. Кевин Кай Хуан, 83'

 

 

 Парк Шанхай

 

 

Главные герои фильма «Парк Шанхай» едва ли не большую часть экранного времени проводят на крыше гостиницы, откуда виден городской парк с колесом обозрения и пешеходной зоной – излюбленным местом туристических променадов и молодежных тусовок. Дун и Жэжэй – когда-то одноклассники, а потом и любовники – взирают с высоты птичьего полета на городской пейзаж, рождающий сладкую тоску и воспоминания о недавно ушедшей юности. Вроде все то – и не то… Точнее, не те уже сами герои.

 

 

Еще совсем молодым женщинам и мужчинам, собравшимся на встречу выпускников в гостиничном караоке-баре, пришлось расстаться с иллюзиями личной свободы и творческого самовыражения, чтобы стать трудолюбивыми муравьями в колоссальном муравейнике, имя которому Китай XXI века. Конечно, проблема превращения отвязанного рокера или поэта в послушного клерка появилась не вчера и не в Китае. Другое дело, что для материкового («социалистического») Китая и его кинематографа она все еще горяча и остра. Добавим, что в случае с дебютным фильмом Кевина Кай Хуана обращение к ней является скорее продуктом пресловутого творческого самовыражения, нежели социального заказа.

 

 

Ощущать признаки такого самовыражения весьма отрадно. К ним, в первую очередь, я бы отнес ту атмосферу неподдельной меланхолии, которой пронизан весь фильм. Кай Хуан без обиняков дает нам понять, что, несмотря на карьерный рост, экономический прогресс и туристический бум, в жизни большинства его героев наступил «тусклый» период. Не радуют ни завидные должности, ни выгодные браки, ни возможность разъезжать по белу свету. В своем сотовом телефоне Жэжэй до сих пор хранит свое интимное фото с бывшим возлюбленным, а У И – коридорный пятизвездочной гостиницы – с трепетом достает из шкафчика губную гармонику, на которой он играл в подземных переходах. Что касается финальной песни о неумирающей надежде, то ее глубокий минор едва ли позволяет связать эту надежду с прибавкой к жалованью.

 

 

Упоминание о саундтреке предполагает одновременно комплимент и упрек, адресованный режиссеру-дебютанту. Многословные диалоги Дуна с Жэжэй и Ником вкупе с меланхолическими мелодиями становится весьма красноречивыми толкователями событийной канвы и заложенного в ней подтекста, пусть жертвами этого многословия и оказываются сюжетные линии других героев. Однако когда визуальный ряд фильма – нейтральный, а порой и откровенно анемичный – лишается словесной поддержки, в действии возникают недомолвки и двусмысленности. Не случайно короткий план фотографии в телефоне Жэжэй оставляет у нас тень сомнения: кто же все-таки лежит с ней в постели – Дун или ее муж? А может быть, Фрэнки?

 

 

Дмитрий Караваев

 




На семи ветрах / VeGramot

 

 

Конкурс

 

Реж. Гудни Халльдоурсдоттир, 100'

 

 

 На семи ветрах

 

 

Мальчиков и девочек, трудных подростков в приют на отдаленном острове ссылают, их преподаватели едут туда добровольно – чтобы бросить вызов «квадратному» существованию своих родителей. Сельская жизнь и помощь юным изгоям – идеалистическая альтернатива учебе на юридическом факультете и прочим скучным и предсказуемым занятиям. Методы воспитания выбраны самые либеральные – хотя ребята отпираются, выглядят и ведут себя они как стопроцентные хиппи. Их подопечные (которым разрешены курение, музыка и панибратские разговоры) не просто малолетние преступники – это жертвы системы, уравниловки, которая загоняет в исправительное заведение жертв семейного насилия, детей, которым нужно внимание или медицинская помощь.

 

 

В своем ностальгическом, передающем обаяние ранних 70-х фильме режиссер Гудни Халльдоурсдоттир тем не менее не предлагает хипповский нонконформизм и песни на природе в качестве здоровой альтернативы государственной машине. За трагедию, которая происходит в финале, за сломанные судьбы воспитанников учителя-идеалисты несут не меньшую ответственность, чем равнодушные социальные службы. Может быть, даже большую.

 

 

Мария Кувшинова

 




Врезалось в память!

 

 

8 ? фильмов

 

Реж. Гай Мэдден, 95'

 

 

 Врезалось в память!

 

 

«Врезалось в память!» – это самая странная на свете история возвращения в родные пенаты, главный герой которой буквально вплывает в кадр по волнам реки, так сказать, времени. Неприкаянный молодой человек Гай появляется на острове, где прошли его детские годы. На острове одиноко стоит заброшенный маяк; здесь много лет назад родители Гая держали сиротский приют. Стоит герою ступить на родную землю, как память начинает подкидывать ему неприятные сюрпризы из далекого прошлого, о котором он уже успел забыть.

 

 

В своих воспоминаниях Гай отправляется в те годы, когда всевидящее око его матушки следило за каждым движением воспитанников, папа давал Виктора Франкенштейна, днем и ночью изобретая что-то в подвале, а старшая сестра, блондинка с подведенными глазами, томилась в ожидании Большого Чувства. Эту сладостную идиллию нарушила Венди Хейл – женская половина всемирно известного дуэта детских детективов, – которая прибыла, чтобы разобраться, почему у отданных на воспитание сирот из этого приюта обнаружены странные раны на голове. Гай немедленно влюбляется в Венди, а она – в его сестру. А так как и вести расследование, и завоевывать любовь симпатичной блондинки легче в облике мужчины, Венди выдает себя за своего брата-близнеца Ченса.

 

 

«Без слов все только понятнее», – не устает повторять режиссер Гай Мэдден и снимает очередной немой фильм. Рваный монтажный ритм, каллиграфически выведенные по экрану титры, характерная музыка за кадром… Однажды разобрав любимую кинематографическую традицию на микроэлементы, Мэдден раз за разом собирает их в разной последовательности и с любопытством первооткрывателя созерцает созданную им экранную реальность. Хрупкие осколки Великого Немого он соединяет грубо и одновременно изящно, как будто это любовник разрывает платье на даме сердца в порыве страсти. Кино Мэддена существует по законам не прозы, но поэзии – оно дышит особым ритмом и требует рифмы. Режиссер не выстраивает образ, он сплетает его из самых замыленных штампов искусства ХХ века: потерянное поколение и сексуальные фрустрации, инцестуальные мотивы и семья как марафон ужасов. Но растиражированные кошмары обывательского сознания превращаются в грустную историю о вечно ускользающем детстве, обо всех Питерах Пэнах нашей планеты, которые знают, что если однажды уходишь, уже никогда не сможешь вернуться.

 

 

Ольга Артемьева

 




Принцесса Небраски / The Princess of Nebraska

 

 

Отражения

 

Реж. Уэйн Вонг; 77'

 

 

 Принцесса Небраски

 

 

Тысяча лет усердных молитв / A Thousand Years of Good Prayers

 

 

Отражения

 

Реж. Уэйн Вонг; 83'

 

 

 Тысяча лет усердных молитв

 

 

 

В далекие 90-е Уэйн Вонг прославился независимой дилогией «Дым» и «И с унынием в лице». Ее действие искрометно топталось на перекрестке нью-йоркских улиц, в маленьком кафе, куда захаживали все кому не лень, включая Джармуша и Мадонну, чтобы выпить, закурить, рассказать какую-нибудь историю или выслушать чужую. Как игольное ушко, это место на земле впускало в себя громадный мир из человеческих контактов, коллизий. Потом Уэйн Вонг сделал фильм, практически не выходя из комнаты рядового отеля, но назвал его «Центр мира». Теперь его умение видеть большое сквозь малое воплотилось в киноочерках «Принцесса Небраски» и «Тысяча лет усердных молитв». Вестернизированный китаец, он исследует в них травматический след от перемены места жительства, а заодно и участи.

 

 

В первой ленте молодая китаянка по имени Саша приезжает в Сан-Франциско делать аборт. Отец ребенка – бывший актер «Пекинской оперы», вынужденный торговать собой после того, как его американского любовника выдворили из Китая за борьбу со СПИДом. Этот американец-правозащитник находит Сашу и уговаривает ее сохранить ребенка, предлагая жить втроем, вернее, вчетвером. Похоже на гротеск в духе Альмодовара, но Уэйн Вонг снимает эту историю по касательной, в сверхослабленном режиме, ручной камерой и при естественном – диффузном – свете. Его героиня – это современный фланер, чувствительный и одновременно бесчувственный, передвигающийся по городу-миру без какого-либо отношения к нему, не чувствующий своей принадлежности к кому-либо и чему-либо. Вопрос самоидентификации перед ней не стоит. Китаянка, американка – для нее эти понятия не имеют значения, и она не стремится наполнить их смыслом. Но такая стерильность, возвращающая человека в состояние tabula rasa, – это обратная реакция на тотальный синтез всего со всем и всех и со всеми.

 

 

Во второй картине пожилой пекинец, едва говорящий по-английски, навещает свою взрослую дочь, давно живущую в одноэтажном американском городке. Очень быстро его визит оказывается короткой встречей двух посторонних людей. Ценой забвения национальных устоев героиня успешно адаптировалась в незнакомом для себя пространстве. Но чтобы не оставаться одной, вынуждена встречаться с непутевым эмигрантом из России. И как-то становится ясно, что ей не светят близкие отношения ни с американцами, ни с китайцами, с одним из которых она недавно развелась. По сути, ей отныне нет места ни среди своих, ни среди чужих. Ассимиляция привела ее к промежуточному состоянию меж двух миров.

 

 

Миниатюрный и камерный, избегающий обобщений и пафоса диптих Уэйна Вонга – это в каком-то смысле независимый, антиглобалистский ответ на голливудские иллюзии о «глобальной деревне» вроде «Вавилона», где все со всем закрючковано, а мир тесен настолько, что вот-вот лопнет. Настоящая драма – это вовсе не отсутствие приватности, не постоянный риск столкнуться насмерть с кем-то, кого ты не знаешь, а разъединенность, невозможность надолго соприкоснуться с кем бы то ни было, включая близких. Это скоротечность любых связей, от которых не остается даже воспоминаний. Согласно китайской мудрости требуется тысяча лет усердных молитв, чтобы новые поколения китайцев продолжали растить национальное древо. Уэйн Вонг иронично констатирует, что все эти годы ушли впустую, несмотря на то что китайцы остаются самым многочисленным народом в мире.

 

 

Евгений Гусятинский