Он начинал лифтером и мальчиком на побегушках в заштатном токийском стрип-клубе, и с трудом упросил директора позволить ему развлекать публику скетчами между номерами с раздеванием. Сегодня он – самый популярный комик в Японии, выступающий на сцене и по телевидению несколько раз в неделю.
Он даже поступил в институт, но ушел с третьего курса, не доучившись: впереди была богемная карьера бродячего вечного студента – джаз, выпивка, треп о французской философии, беспорядочные связи и повсеместные друзья. А сегодня он - почетный профессор одного из университетов. На его счету – десятки книг, в числе которых мемуары, романы и сборники эссе. На европейские языки переведено лишь несколько из них.
Но обо всем этом большая часть его поклонников даже не подозревает. Они не знают, что он эксцентрик, трудоголик и феномен шоу-бизнеса. Для них он уникальное явление кинематографа. Сверхновая, явившаяся на европейский, а затем американский небосклон к середине 1990-х, и до сих пор сияющая нестерпимо-ярко. Не приверженец какого-либо стиля, не романтик или постмодернист. Не наивный художник и не апостол «азиатского экстрима». Просто – Такеши Китано.
Он пришел в кино уже заслуженным артистом эстрады – участником знаменитого комического дуэта, телезвездой; в успех косолапого шута на серьезном поприще не верил никто. Кроме, пожалуй, экспериментатора Нагисы Осимы. «Счастливого рождества, мистер Лоуренс» – причудливая смесь азиатской военной героики с гомоэротической эстетикой британских 1970-х, вылившейся на экране в платонический роман японского офицера (Рюити Сакамото) с непокорным пленником-европейцем (Дэвид Боуи). Коммуникацию между Востоком и Западом поручили жестокому скомороху, сентиментальному палачу – сержанту Харе, которого и сыграл Китано, моментально «украв фильм» у двух главных звезд. Внезапные переходы от импульсивной истерики к кататонической задумчивости надолго стали ноу-хау бывшего комика, отныне признанного профессиональным артистом.
Впоследствии Китано, так и не оставивший телекарьеру, снимался сравнительно редко, но неизменно метко. У того же Осимы семнадцать лет спустя – в парадоксальном и драматичном «Табу», в роли полководца обреченной самурайской армии. В идиотическом кибер-панковском экзерсисе «Джонни-Мнемоник» – в роли энигматичного представителя всемирного клана якудзы. В антиутопической «Королевской битве» он сыграл самого себя – строгого и безалаберного «учителя Китано», грозящего легкомысленным старшеклассникам поголовным истреблением (здесь Китано – не кто иной, как «Повелитель мух» собственной персоной). Китано – трагик и комик: чуть не отправившись на тот свет, Такеши обрел новое лицо. Одна половина – как греческая маска (или маска театра Но?), застыла в паралитической нирване, вторая – улыбается и плачет.
Лучшие и самые важные роли Китано сыграл в тринадцати собственных картинах. Главная из этих ролей – неизменное амплуа сценариста, монтажера, режиссера. Самого самобытного и удивительного азиатского кинематографиста рубежа ХХ и ХХI веков.
Что такое фильмы Китано? Всегда – ошеломляющий контраст, шокирующее единство противоположностей. Постоянное движение: пешком и бегом, на такси или в шикарном спортивном автомобиле, на боксерском ринге и на серфинге, полет воздушного змея и полет пули. И – остановленный кадр: берег моря, городская свалка, гора трупов. Затаивший внимание ребенок и самоубийца, приставивший пистолет к виску, застывший с мечтательной улыбкой на лице.
Абсолютная простота геометрической фигуры из учебника начальных классов – и труднейшие монтажные конструкции, эллиптические головоломки из области высшей математики. Любой фильм Китано сначала кажется элементарным, а в памяти остается не разобранным паззлом: вроде бы, комическая «Точка кипения» – кино о лузере и его глуповатой подружке, а на поверку – героический эпос. «Сцены у моря» – идиллическая сказочка о глухонемом серфингисте или скорбный реквием по погибшей мечте? Народный рыцарский роман «Затойчи» с каждым кадром все больше похож на абсурдный капустник с песнями и плясками, будто режиссер и вправду работал, подобно своему персонажу, вслепую. Последний на сегодняшний день фильм Китано, «Банзай, режиссер!», притворяется бурлескной комедией. После такого веселья зрителям не одну ночь будут сниться кошмары.
Сентиментальность почти голливудского толка – и скорбное бесчувствие пожизненного шизофреника. В комичном и трогательном «Кикуджиро» Китано воспитывает мальчика-приемыша, брошенного мамой, напоминая о чаплинском «Малыше»; но и в мировой гармонии этого детско-взрослого чемпионата по играм найдется место для отморозков, проституток, бомжей и педофилов. В знатных костюмах от Ямамото проходят по лепесткам цветущей сакуры и по алым листьям осенних кленов влюбленные безумцы-нищие из «Кукол»; их ритуальное шествие будет прервано отнюдь не игрушечной смертью. Глухой выстрел в упор, предсмертный визг тормозов, тихие капли крови – а самое главное, финал финалов, остается за кадром. Простое, как молчание.
У Китано играют все. И не в азартные, а в самые детские игры: салочки, считалочки, крестики-нолики, бокс понарошку. Каждая перестрелка – чемпионат по веселому пейнтболу. Умирают тоже все, вдруг поняв, что в любой игре ставка одна – кроме шуток. Незамысловатые забавы бандитов на пляже из «Сонатины» оборачиваются беспощадной бойней; законы гангстерской войны тоже условны, как в игре. Смерть всегда несправедлива и несвоевременна, человек неизменно одинок на рандеву с судьбой. Бывший полицейский из «Фейерверка» и влюбленный костолом из «Сонатины», «крестный отец» из «Брата якудзы» и припадочный киллер-садист из «Точки кипения» - побратимы Азумы, «жестокого полицейского» из дебюта Китано. Каждый из них самодур, каждый – трагический негодяй. Каждый, как герой идиосинкратической (или просто идиотической) комедии «Снял кого-нибудь?», того и глядишь, превратится в гигантскую навозную муху, которую сама судьба прихлопнет, не щадя. Каждого все равно будет жалко.
У Китано уморительный гэг равноценен вспышке беспощадного насилия. Одним ударом, без предупреждения, палочками в глаз – как взорвавшийся раньше времени фейерверк, он сбивает зрителя с толку… и всегда одерживает верх. Площадной юмор «ниже пояса» – в одном шаге от возвышающей поэзии древнеяпонской драматургии, скрип диджейского винила равноценен унылому завыванию самурая-акына. Деревянные куклы – совсем как настоящие, до боли живые люди.
Антон Долин